Поговорила снова с мамой. Завелась с пол-оборота. И ведь не важно, сколько часов, тысяч рублей ты оставила в терапии. Можно быть трижды осознанной, проработанной, знать все про личные границы. Но стоит услышать эту фирменную интонацию — и все, подрывает.

Сижу, закипаю. Потом вспоминаю упражнение из разряда «а как еще можно интерпретировать эту ситуацию?». И в память пробирается ее, мамино, детство: деревня, хозяйство, до школы 3 километра через лес и сугробы. А ты ребенок. А вечером розги. И никаких «мама, давай обсудим мои чувства».

В этот момент злость сменяется состраданием. Ну правда, какие могут быть претензии, когда человек выживал. И живет сейчас, как умеет.