[моё] Монах

Выдалась довольно неприятная тёмная ночь. Неприятная из-за жуткой погоды. На мир обрушилась снежная буря, ветер поднимал тысячи снежинок и кружил их в бешеном хороводе. В такую непогоду легко заблудиться и замёрзнуть — особенно если ты не в городе, а где-нибудь в поле или, скажем, в лесу. Ни один здравомыслящий человек не выйдет гулять в такой час; даже звери, наверное, предпочли бы найти укрытие. Из-за стены летящего снега трудно было сориентироваться, трудно было хоть что-то разглядеть.

И всё же по лесной тропе, сквозь ужасающий вой бури, шёл человек. Он был в длинном пальто, в руках — трость, лицо скрывал капюшон. Он шёл безмятежно и медленно, не страшась метели и не боясь замёрзнуть, — будто яростная зима совсем его не волновала. Вокруг летали чёрные птицы, каркали, пытаясь перекричать бурю, хотя это им плохо удавалось. Казалось, они сопровождали бесстрашного путника. А сам путник ступал так, словно снежная буря была делом его рук.

В это же время на территории небольшого монастыря молился монах. Быть может, он просил Бога укротить мощь стихии, уберечь заблудившихся или помочь тем, кто попал в бурю, быстрее добраться до дома и согреться. За каменными стенами храма бушевал зверь, сорвавшийся с цепи: выла вьюга, завывал ветер. Но внутри стояла тишина, нарушаемая лишь негромким гулом. Горели свечи — пожалуй, единственный источник света в этом каменном строении. В центре, стоя на коленях, молился монах.

Тишину нарушил скрип открывшихся врат и резкое завывание ветра. Затем послышались шаги — медленные, неторопливые. Раздались хлопки, будто какой-то птице удалось проскользнуть внутрь в тот миг, когда врата распахнулись. Шаги остановились, и снова наступила тишина. А потом, резко — словно ножом по бумаге, — её разрезал крик вороны, эхом прокатившийся по храму. Монах вздрогнул и обернулся.

В полумраке он увидел гостя. Человек в старом длинном пальто держал перед собой трость с необычным набалдашником — на конце была фигурка птицы. Лицо наполовину скрывал капюшон.

— Надеюсь, ты не против гостей, монах? — голос прозвучал, как скрежет, слегка хрипловатый. — О птичке не беспокойся, она со мной...

— В храме рады всем, — робко и коротко ответил монах и снова склонился к молитве.

Медленные шаги, отдававшиеся эхом, нарушали относительную тишину. Человек оставил трость у лавки, подошёл к ближайшей иконе, перед которой горели свечи, потёр руки и поднёс их к пламени.

— На улице прекрасная погода. Вьюга воет, будто пробудившийся дикий зверь, метель показывает всю ярость зимы. А ты, монах, всё молишься и молишься.

Он повернул голову к монаху. Холодные, пустые глаза поблескивали, словно лёд на солнце, — взглянув в них, становилось не по себе. Случайно ли здесь объявился этот гость?

— О чём молишь? — продолжал гость. — Просишь спасения? Или, может, оправдания? — он прокашлялся, словно сдерживая смех.

— Молю о спасении. О спасении душ человеческих, о добре, о милости ко всем людям... — ответил монах.

— Надо же. Так ты, выходит, святой? Борешься со злом! — эти слова звучали насмешкой, а гость криво улыбнулся.

— Что в этом смешного? — заметил монах. — Бог способен вершить чудеса, стоит лишь попросить.

— Конечно! Добрый папочка всех простит и всех поцелует! А те, кто не согласен кланяться ему, будут нецелованные гореть в аду. Не так ли?

— Я не собираюсь с вами спорить, — с обидой произнёс монах. — Если вы здесь, чтобы поколебать мою веру, лучше уходите. Не тратьте время, показывая своё невежество!

— Да, я не падаю ниц перед твоим Богом, — гость сделал ударение на последнем слове, и в голосе его прозвучало презрение. — Но знаешь, какое божественное чудо я бы с удовольствием узрел? — Он сделал паузу. — Я бы посмотрел, как твоя душа будет гореть в той самой гиене!

Таинственный путник шагнул к монаху, и тот вскочил на ноги.

— Что вы такое говорите?! — прикрикнул монах; голос его уже не был столь спокоен и слегка подрагивал.

А таинственный человек нахально ухмылялся. Где-то в зале каркнула ворона — саму птицу не было видно в полумраке, а крик её разнёсся эхом.

— Ты не знал? — язвительно спросил пришлый. — Твой папаша не такой уж всепрощающий... Знаешь, я всегда удивлялся, как удобно устроена ваша человеческая вера! Убивай, насилуй, воруй, а затем приди в храм, исповедуйся — и тебе сразу же всё простят и забудут. — С каждым словом гость приближался.

Лицо монаха изменилось — теперь он явно был напуган.

— Что ты хочешь этим сказать?!

— О, не притворяйся, монах! Ты и другие святые отцы обманом отнимали у людей деньги. Ты строишь из себя святого, но при этом нередко наведываешься в пивную, где иногда путаешься с развратными девами! Неужели твой Бог не накажет тебя за такое лицемерие? — ядовито улыбнулся гость и медленно надвинулся на растерявшегося монаха. Тот пятился, пока не упёрся спиной в стену. — Ах да, ты ведь исповедался! Ну, скажи мне, монах: правда думаешь, что этого достаточно?

В отчаянии монах начал читать молитву, схватился за крест на груди и выставил его перед собой.

Гость лишь хрипло рассмеялся. А за стенами храма бушевал злой ветер, и каждый порыв, разбиваясь о камни, рождал глухой гул.

— Ты! Кто ты?! Что тебе надо?! — теперь священнослужитель был испуган по-настоящему.

Кто этот человек, пришедший сюда? Откуда ему известно так много? И главное — что ему нужно? Неужели он пришёл убить меня?

— Таких святых я много повидал! Молитвы — одно, а на деле — другое! Вы все просто лицемеры! Выставляете себя святыми отцами, преданными добру, но вы — лицемерные бесы! Вы гораздо хуже простых грешников: те хотя бы не лгут и не притворяются, они такие, какие есть. А вы! — путник презрительно указал пальцем на монаха. — Святоши! Лицемеры! — Гость храма был абсолютно уверен в себе и всем своим видом показывал, что сейчас он здесь хозяин. — Всё верно! Молись отцу! Думаешь, он такой всепрощающий?! — гость снова рассмеялся, а монах в ужасе бормотал все молитвы, какие только приходили в голову. — Как бы не так! Он, как и вы, лицемерен и далеко не так свят...

— Не смей проявлять неуважение! — как мог, размахивая крестом, пытался придать себе уверенности монах. — Господь наш тебя покарает! Вот увидишь!

Монах уже вжался в стену, а гость подошёл вплотную. Он смотрел на него то ли с иронией, то ли с издёвкой — трудно было понять, что выражало его лицо. Да и монаху было не до того. Прижавшись к стене, он с ужасом смотрел в глаза таинственного человека. Те были цвета серого льда — холодные, пустые, будто у мертвеца.

— Ну? — спросил тёмный человек. — И где же он? Где твой защитник? Что-то не стремится защищать тебя, сына своего! Видимо, небесный папаша тобой не слишком доволен? — раздалась очередная издёвка, а следом — удар под дых.

Монах рухнул на пол, жадно хватая ртом утраченный воздух. Каратель присел перед ним на корточки.

— Ничто не проходит бесследно. Каждый ответит за свои поступки. И ты тоже! — он снова рассмеялся. — О нет, я не твой ангел смерти. Я всего лишь плохое настроение. Дурная весть. Плохая погода. Зловещее предзнаменование!

В тот же миг на стены обрушился новый порыв ветра, и по храму прокатился гул. Гость сделал паузу, будто прислушиваясь.

— Запомни, монах: за всё приходится платить. — говоря это, он всё так же ядовито ухмылялся. — И ни исповедью, ни покаянием прощения тебе не заслужить.

Поднявшись, таинственный путник направился к выходу, оставив перепуганного монаха лежать на холодном каменном полу. Шаги медленно удалялись. Снова закричала ворона, захлопала крыльями, распахнулись врата, и в них ворвался грохот ветра, смешанный со свистом вьюги. Врата закрылись — и наступила тишина.

Фигура человека в тёмном пальто медленно удалялась, а вокруг него, кружась, летели чёрные птицы. В конце концов они исчезли в буране.